Российская агрессия против Украины не ограничивается танками и ракетами. Параллельно с физическим уничтожением Кремль ведёт системную войну за сознание — через идеологические диверсии и когнитивные атаки. О том, как работает это оружие массового поражения сознания, говорится в аналитическом отчёте „Идеологические диверсии и когнитивное воздействие как оружие агрессора“, подготовленном Институтом стратегических исследований и безопасности.
„Идеологическая диверсия — это не просто пропаганда, а системное, целенаправленное воздействие на сознание, идентичность и ценностные установки населения вражеского или нейтрального государства“, — объясняет Павел Лисянский, правозащитник, доктор философии политических наук и директор Института стратегических исследований и безопасности.
По его словам, в отличие от традиционной пропаганды, идеологическая диверсия опирается на деструктивную трансформацию базовых категорий восприятия — таких как история, культура, национальная принадлежность, язык, религия. Её конечная цель — создание когнитивных и мировоззренческих сдвигов, которые подрывают способность общества к сопротивлению.
„Это форма латентного, институционально опосредованного воздействия, направленного на трансформацию базовых параметров политической и социокультурной идентичности целевого общества в пользу внешнего актора. То есть Россия делает всё, чтобы влиять на Украину. Но важно понимать, как она это делает“, — подчёркивает Лисянский.
Исторические корни: от КГБ до ФСБ
Понятие идеологической диверсии имеет глубокие историко-политические корни. Уже в 1919 году в советской риторике использовались высказывания о „контрреволюционной агитации“ и „идеологическом подрыве“. Официальное использование термина началось в СССР в период Холодной войны. „Особое место в этой системе занимало Пятое управление КГБ СССР, созданное в 1967 году. Оно осуществляло контроль за интеллектуальной сферой, религиозными организациями, творческими союзами и средствами массовой информации“, — рассказывает Вера Ястребова, адвокат и директор Восточной правозащитной группы. В современной России термин был реанимирован в нулевых годах. Но если советская модель была преимущественно оборонной, то современная — экспортная, наступательная и гибридная. „Практика идеологических диверсий со стороны КГБ СССР и спецслужб Российской Федерации представляет собой эволюционирующую, но институционально преемственную стратегию идеологического управления и агрессии“, — говорит Ястребова. Параллельно с идеологическими диверсиями Россия применяет когнитивное воздействие — форму целенаправленного влияния на процессы восприятия, интерпретации, мышления и принятия решений.
„Когнитивное воздействие ориентировано на глубинные слои сознания и системы смыслов, формируя у целевой аудитории альтернативные картины реальности и изменяя её поведение без применения прямого насилия“, — объясняет Лисянский.
Арсенал когнитивного оружия поражает изощрённостью. Россияне не просто лгут — они переписывают саму реальность. Когда Путин называет войну „специальной военной операцией“ — это не просто эвфемизм. Это фрейминг — технология, которая задаёт рамки восприятия. Война становится не войной, агрессия — не агрессией, оккупация — „освобождением“. Перед тем как вбросить очередную ложь об Украине, российские медиа обязательно покажут сюжеты об „упадке Запада“, „моральной деградации Европы“, „хаосе в США“. Это прайминг — подготовка эмоциональной почвы. Когда зритель уже настроен на тревогу и отвращение, любая ложь о „нацистах в Киеве“ воспринимается легче. Россия бесконечно повторяет одни и те же мифы: РФ — „защитница традиционных ценностей“, Украина — „проект Запада“, НАТО — „угроза для всего человечества“. Это нарративное кодирование — внедрение в сознание готовых сюжетов, которые потом определяют восприятие любых событий. Особенно циничным является семантическое размывание — когда привычные слова теряют смысл.
„Демократия“ в устах Кремля превращается в „суверенную демократию“ — то есть диктатуру. „Освобождение“ означает оккупацию. „Защита русскоязычных“ — повод для вторжения. А самое страшное — это нормализация безумия. Сначала угрозы ядерным оружием шокировали мир. Теперь это стало обыденностью. Массовые убийства, пытки, депортации детей — всё это через постоянное повторение начинает восприниматься как что-то неизбежное, почти нормальное.
Практика до 2014: подготовка плацдарма
До начала открытой агрессии Россия системно готовила почву через «мягкую силу». Особое место занимали еврорегионы — формально трансграничные проекты сотрудничества, фактически — каналы идеологического влияния. „Еврорегион „Ярославна“ объединял Сумскую область Украины, Курскую область РФ и Гомельскую область Беларуси. Через культурные и образовательные мероприятия формировалось представление о якобы „исторически общем пространстве“, что подрывало украинскую идентичность приграничных регионов“, — приводит пример Ястребова. Аналогично действовали еврорегионы „Слобожанщина“ (Харьковская область) и „Азов“ (Запорожская область). Под прикрытием экономического партнёрства реализовывались проекты, девальвирующие украинский государственный дискурс. Важную роль играли пророссийские организации — „Донецкая Республика“ и „Донбасская Русь“. Они позиционировали себя как носители „специфической региональной идентичности“, но фактически выполняли функции легализованных структур пророссийской мобилизации.
„Регулярно проводились так называемые „Русские марши“ — массовые акции в Харькове, Луганске, Донецке и Одессе. В них участвовали не только местные активисты, но и делегации из РФ, что подчёркивает их координацию на межгосударственном уровне“, — отмечает Лисянский. Ключевую роль в системе влияния играл фонд „Русский мир“. При его поддержке создавались лояльные к России среды. Современные диверсии: от теории к практике После начала полномасштабного вторжения идеологические диверсии приобрели новый масштаб.
Ярким примером стал круглый стол „От Харькова до Ужгорода: история конфликтов и территориальных компромиссов“, проведённый в 2025 году. „Организатором выступило Российское историческое общество, а ключевым спикером стал его глава — директор Службы внешней разведки РФ Сергей Нарышкин. Участие главы спецслужбы подчёркивает, что мероприятие носило не научный, а стратегически-политический характер“, — указывает Ястребова. В своей речи Нарышкин утверждал, что территория Украины была сформирована только в советское время, а её отдельные регионы исторически принадлежат соседним государствам — Польше, Венгрии, Румынии.
Закарпатье — венгерская земля, Галиция и Волынь — польские, Северная Буковина и Бессарабия — румынские. „Таким образом создаётся представление о допустимости раздела Украины как „восстановления исторической справедливости“. Это сигнал для российских агентов влияния в странах Европы“, — объясняет Лисянский. Ещё один пример — круглый стол Института стран СНГ в июле 2025 года, посвящённый русинской идентичности на Закарпатье. Центральной идеей было утверждение, что русины — отдельный народ, который имеет право на автономию.
„Ссылались на референдум 1991 года в Закарпатской области, где якобы 80% проголосовали за автономный статус. Всё подавалось под видом гуманитарной озабоченности, но служило прикрытием для подрыва украинского суверенитета“, — рассказывает Ястребова. Самые радикальные тезисы прозвучали на круглом столе „Будущее Украины: денацификация, язык и культура“ движения „Русская Мечта“ 5 июня 2024 года.
Участники утверждали, что Украина не имеет права на существование, поскольку создавалась как „Анти-Россия“. „Предлагался территориальный раздел Украины на три части: первая включается в состав РФ, вторая — буферная зона под контролем Москвы, третья — западные области как этнографический анклав без промышленной базы“, — цитирует документ Лисянский. Архитекторы диверсий: кто управляет войной за сознание За кулисами псевдонаучных конференций и культурных мероприятий стоит мощная машина, которая работает как единый организм. В центре этой системы — российские спецслужбы, но их работа была бы невозможной без разветвлённой сети аналитических центров, общественных движений и медийных империй.
„Когда глава СВР Нарышкин лично выступает на круглом столе о разделе Украины, это не случайность. Это демонстрация того, что идеологические диверсии координируются на высшем уровне“, — говорит Ястребова. Служба внешней разведки создаёт псевдоакадемические площадки для легитимации агрессивных планов. ФСБ работает с агентурой на оккупированных территориях и вербует активистов за рубежом. ГРУ отвечает за кибератаки и масштабные дезинформационные кампании — именно их подразделения 29155 и 74455 стоят за операциями в Европе.
Но спецслужбы — это только вершина айсберга.
Идеологическое наполнение обеспечивает целая индустрия „мозговых центров“. Российский институт стратегических исследований разрабатывает концепции „русского мира“ и „цивилизационных границ“. Институт стран СНГ специализируется на обосновании территориальных претензий через „защиту меньшинств“. Изборский клуб с его идеологами Александром Прохановым и Александром Дугиным формирует доктрину новой империи, где Украина — это „историческая ошибка“, которую нужно исправить. „Особенно циничной является деятельность движения „Русская Мечта“, где открыто обсуждают сценарии депортаций украинцев, замены населения на „лояльные кадры“ и полной ликвидации украинского языка“, — рассказывает Павел Лисянский.
Цифровой фронт обеспечивают структуры вроде „Агентства интернет-исследований“ — той самой „фабрики троллей“, которая эволюционировала в мощную машину когнитивных атак. Они создают фейковые сайты западных СМИ, координируют бот-сети, запускают вирусные кампании в соцсетях. Глобальный масштаб: от Таллинна до Алматы Россия не ограничивается Украиной — под прицелом всё постсоветское пространство и часть Европы. И каждая страна получает свой „индивидуальный подход“ в зависимости от уязви мостей.
В странах Балтии главная мишень — русскоязычное население. Через медиаресурсы Sputnik и Baltnews, общественные организации вроде „Русского союза Латвии“ навязывается образ Эстонии, Латвии и Литвы как „неонацистских режимов“, угнетающих русских.
Цель — создать внутренний конфликт и подорвать единство этих стран как членов НАТО и ЕС. „В Казахстане действуют иначе. Там продвигают нарратив, что государство было создано Лениным, а северные области — это исконно русские земли. Через „Евразийский клуб“ и структуры РПЦ внедряют идеи цивилизационного единства с Россией“, — объясняет Ястребова.
Особенно уязвимой оказалась Молдова. Пророссийские партии, подконтрольные медиа, православные структуры работают на один результат — срыв евроинтеграции. Показательной стала деятельность олигарха-беглеца Илана Шора, который через сеть НПО и Telegram-каналы организовывал протесты и подкуп избирателей. Арсенал когнитивного оружия поражает разнообразием. Операция „Доппельгангер“ — яркий пример технологической изощрённости. Россияне создали десятки клонов авторитетных западных изданий — Le Monde, Der Spiegel, The Guardian. На первый взгляд — те же сайты, тот же дизайн. Но контент подменён: вместо реальных новостей — фейки о „преступлениях Украины“ и „упадке Европы“.
„После катастрофы MH17 российские тролли запустили сотни фейковых хештегов, создали тысячи ботов, которые перекладывали вину на Украину. Цель — создать информационный хаос, где невозможно отличить правду от лжи“, — рассказывает Лисянский.
В Казахстане появилось загадочное движение „живые люди-суверены“. Его адепты призывают отказаться от паспортов, не подчиняться законам, не платить налоги. Вроде бы безумие, но за этим стоит чёткий расчёт — подорвать правопорядок, создать управляемый хаос. Отдельная история — Россотрудничество. Формально — гуманитарная организация для культурных обменов. Фактически — мощная машина идеологического влияния. По данным их же отчёта, только в 2024 году в Европе провели более 1500 мероприятий, охватив 200 тысяч человек. Под видом „сохранения исторической правды“ продвигают российские геополитические тезисы. Цена поражения: что мы теряем Последствия идеологических диверсий не сразу заметны, но они разрушительны, как радиация. Сначала это выглядит невинно — люди начинают сомневаться в официальной истории, ставить под вопрос государственные символы, критиковать власть. Но постепенно критическое мышление замещается готовыми штампами, национальная гордость — комплексом неполноценности, единство — расколом.
„Эрозия идентичности — это когда человек больше не чувствует себя украинцем, казахом или латвийцем. Он становится „русскоязычным“, „славянином“, „евразийцем“’ — кем угодно, только не гражданином своей страны“, — объясняет Вера Ястребова. За этим идёт делегитимация власти. Люди перестают верить правительству, парламенту, судам. Выборы кажутся фарсом, законы — несправедливыми, государство — чужим. На этой почве расцветают радикальные движения, сепаратистские настроения, готовность к „альтернативным“ сценариям. Общество поляризуется, раскалывается на лагеря, которые ненавидят друг друга больше, чем внешнего врага. Пророссийские силы получают электоральную базу, блокируют реформы, саботируют интеграцию с Западом. Страна становится неуправляемой, слабой, готовой к поглощению.
„Самое страшное — это психологическая капитуляция. Когда люди устают сопротивляться, когда кажется, что легче сдаться. Это конечная цель когнитивной войны — сломать волю к сопротивлению“, — подытоживает Павел Лисянский.
Россия ведёт не просто войну — она пытается переформатировать сознание целых народов. И если на фронте мы видим врага, то в информационном пространстве он часто остаётся невидимым. Псевдонаучные конференции, культурные мероприятия, гуманитарные проекты — всё это оружие, направленное на то, чтобы мы сами отказались от своего государства, своей истории, своей идентичности.
